В общем, автобус уже давно уехал, а он сидел и хохотал на краю канавы, а потом повел козу пешком в Москву по шоссе, но довольно скоро вернулся и всех расспрашивал, не видел ли кто его козы, она сожрала у него всю лиловую краску, и ему теперь нечем писать портреты современников...

На другой день приличный сын нашего Сторожили приехал за отцом на машине, и они начали грузить его пожитки. Грузили они так: старик таскал всякую рухлядь, вваливал ее в кузов грузовика, а сын выбрасывал все это с другой стороны в кусты: табуретку с обгорелой ножкой, скамейку, длинную кочергу, некрашеный стол. В конце концов старик выковырял из печи громадный чугунный котел.

Они долго спорили и боролись с сыном из-за котла, и оба перемазались в саже, как черти, машина уже тронулась, а они рвали друг у друга из рук этот котел, прижимая к груди, и только где-то на дальнем пригорке видно было, что сын одолел. Он поднял котел над головой, как Стенька Разин персидскую княжну, и на всем ходу ухнул его в набежавшую канаву. Больше мы их не видели.

Развалюха опустела. Но через несколько дней мы обратили внимание на то, что из оврага доносится собачий лай, тоскливый, настойчивый и редкий.

Мы подумали, уж не Сторожила ли наш вернулся в свои владения, и пошли на разведку, но оказалось, вернулась только его собака. Наверное, будка, с которой вместе он ее продал, наконец развалилась, и собачонка вернулась домой, приволокла свою корабельную цепь с куском доски.

В чаще оврага доска с цепью запуталась, и собака сидела и не могла сдвинуться. Стерегла пустое место.

Когда мы к ней пробовали подойти, она рычала и скалила на нас зубы, а когда мы уходили, она сперва долго молчала, а потом опять начинала лаять редко и тоскливо.